Творческое наследие Катулла невелико по объему —
всего три тысячи стихов, сто шестнадцать стихотворений,— но многообразно и замечательно по силе эмоционального воздействия. Катулл писал лирические стихи,
обращая их к друзьям и возлюбленной, эпиграммы-инвективы, направляя их против врагов, небольшие поэмы и
эпиллий на мифологические темы с ярким ощущением
современности, свадебные песни (эпиталамы), исполненные фесценнинской вольности, ритуальных насмешек.
Поэзия Катулла была признана и оценена при жизни
автора, и намеки на его стихи, отдельные заимствования
и парафразы встречаем в письмах Цицерона, сочинениях Варрона Реатинского, философской поэме Лукреция *.
И в дальнейшем слава не покидала Катулла. Для всей
античности, еще пять веков, Катулл был и остался
«ученым» по своей мифологичности, «нежным» и «игривым» по лирической тональности, едким в инвективах.
Таким знал его и отталкивающийся от него в поэзии
Гораций, и преклонявшийся перед ним Проперций, и современник Тибулла Лигдам, и Овидий, и Марциал
2
Великий знаток и собиратель древностей Авл Геллий (середина II в.) называет Катулла «изящнейшим из поэтов», а Плиний Младший (61/62 — ок. 113 гг.) в одном из
писем, желая особо похвалить своего друга-стихотворца,
сопоставляет его стихи со стихами Катулла, принимая
лирику поэта за высший образец .
Но не только любовная лирика Катулла была жива д оконца античной цивилизации. Катулла знали и ценили
как автора эпиграмм с резким политическим звучанием.
И в век Империи, далекой от республиканских вольностей, Тацит (ок. 55—120 гг.) вспомнит об его стихах, «битком набитых оскорблениями» Цезаря; Квинтилиан (ок. 35—96 гг.) подтвердит колкость его ямбов, а на развалинах Римской Империи в завоеванной варварами Италии римлянин Боэций (ок. 470 — ум. 524 гг.), философ и поэт,
брошенный по навету в темницу, найдет утешение в поэме, где упомянет Катулла, его независимость, его непреклонность.
Катулл не был забыт и в средневековье
В Xв. в Вероне, родине Катулла, епископ Ратер держал в руках
полный экземпляр стихов поэта (знаменитый впоследствии Веронский список, архетип большинства катулловых
манускриптов) и упрекал себя за то, что днем и ночью занимается Катуллом. Катулл был известен Петрарке
(1304—1374 гг.), а начиная с XV в. вместе с Тибуллом и Проперцием, как «триумвир любви», снискал признание
в среле гуманистов. Из поэзии Катулла и Горация во многом, в смысле литературных традиций, выросла эстетика Плеяды (XVI в.). В новое время Катулла переводил Э. Ростан, высоко ценил А. С. Пушкин, читал и
интерпретировал Л. А. Блок.
Катулл о дружбе
C. VALERIVS CATVLLVS
Гай Валерий Катулл Веронский
IX. ad Veranium
Verani, omnibus e meis amicis
antistans mihi milibus trecentis,
venistine domum ad tuos penates
fratresque unanimos anumque matrem?
venisti. o mihi nuntii beati!
visam te incolumem audiamque Hiberum
narrantem loca, facta nationes,
ut mos est tuus, applicansque collum
iucundum os oculosque suaviabor.
o quantum est hominum beatiorum,
quid me laetius est beatiusve?
9
Ты, Вераний, из всех мне близких первый
Друг, имей я друзей хоть триста тысяч,
Ты ль вернулся домой к своим пенатам,
Братьям дружным и матери старушке?
5 Да, вернулся. Счастливое известье!
Видя целым тебя, вновь буду слушать
Об иберских краях, делах, народах
Твой подробный рассказ: обняв за шею,
Зацелую тебя в глаза и в губы.
LXXVII. ad Rufum
Rufe mihi frustra ac nequiquam credite amice
(frustra? immo magno cum pretio atque malo),
sicine subrepsti mi, atque intestina perurens
ei misero eripuisti omnia nostra bona?
eripuisti, heu heu nostrae crudele venenum
vitae, heu heu nostrae pestis amicitiae.
77
Руф, кого я считал бескорыстным и преданным другом
(Так ли? Доверье мое дорого мне обошлось!), —
Ловко ко мне ты подполз и нутро мне пламенем выжег.
Как у несчастного смог все ты похитить добро?
Все же похитил, увы, ты, всей моей жизни отрава,
Жестокосердный, увы, ты, нашей дружбы чума!
CII. ad Cornelium Nepotem
Si quicquam tacito commissum est fido ab amico,
cuius sit penitus nota fides animi,
meque esse invenies illorum iure sacratum,
Corneli, et factum me esse puta Arpocratem.
102
Ежели есть человек, хранить умеющий тайны
Друга, которого он честную душу познал,
Я, мой Корнелий, таков, святому закону причастен, —
Можешь отныне меня ты Гарпократом считать
О дружеских связях Катулла пишет исследовательница творчества Ктулла Ирина Шталь (Шталь И.В. Поэзия Гая Валерия Катулла. 1977.):
«Симпатии же литературного кружка Катулла принадлежали сенатской группировке, хотя взаимоотношения с ней и
складывались довольно сложно.
Молодые литераторы-муниципалы были приверженцами старой республики, и сенат, при всей своей несомненной
коррупции, оставался для них оплотом древних традиций, главой государства. Сенат имел в глазах муниципалов тем
больший вес, что народ, как утверждал муниципал Саллюстий в «Первом письме к Цезарю», не способен
к управлению государством. К тому же известно, что Цизальпинская Галлия, родина большинства неотериков и
некоторых из близких к ним муниципалов, всегда была предана сенату и в гражданских войнах выступала на
его стороне.
Катулл и его друзья вместе с сенатом поднимали голос против триумвиров и были сами не прочь сблизиться
с «аристократией» Рима, римским нобилитетом. Об этом косвенно, и в шутку и всерьез, свидетельствуют строки
некоторых стихотворений Катулла, в том числе и XLIV.
Исторические предпосылки поэзии Катулла 21 (1—4), где находим:
Мой хуторок, сабинский ли, тибурский ли?
Усадьбою тибурской те зовут тебя,
Кому Катулла обижать не хочется.
Клочком сабинским ты слывешь у недругов.
Поместье, о котором идет речь, находилось на границе Тибурского и Сабинского округов. Тибурский округ, где
непременно хочет видеть свое владение Катулл, был застроен виллами «аристократов» и преуспевающих политиканов. Сабинский же округ — округ плебейский. Так что сквозь шутливую форму стихотворения проглядывает желание поэта не быть чуждым «высшему обществу» Рима.
О стремлении забыть свое неримское происхождение самому и заставить других сделать то же, говорят насмешки Катулла над провинциалами, в частности над провинциальным произношением (LXXXIV)
«Хомнаты» все говорил вместо комнаты Аррий и также
«Гискры» он говорил, искры желая сказать,
И притом он считал, что выражался отлично,
Если, насколько он мог, гискры сказать удалось.
Думаю, так его мать и дяди его говорили,
Или по матери дед или и бабка его.
В Сирию послан он был, у всех успокоились уши:
Стали свободно, легко слышать все те же слова
И перестали уже бояться подобных речений,
Как внезапно пришла эта ужасная весть:
Ионийское море, как Аррий преплыл его, стало
Не Ионийским уже, но Гионийским теперь.
Квинтилиан упоминает о моде вводить на греческий лад придыхание и указывает, что Катулл высмеял эту
страсть римлян. Независимо от моды, такое придыхание (h) изобличало провинциалов и сохранилось в Тоскане,
прежней Этрурии, где на надгробных плитах, наряду с «Arrius» встречаются надписи «Harrius».
Желая высмеять брата Азиния Поллиона, Катулл называет его «Марруцинец» (Marrucinus), т. е. фактически
обыгрывает его родовое имя, так как Marrucinus — ветвь фамилии Азиниев и одновременно область, сравни-
H Глава первая
тельно далеко отстоящая от Рима. Поэтому Marrucinus
воспринимается как указание на провинциальность и недостаток городского лоска (XII).
Марруцинец Асиний! Левой лапой
Ты орудуешь худо на попойках,
Ты платки у хозяина таскаешь.
Разве ж это забавно? Грубый дурень!
Это — грязная шутка и без вкуса.
Мне не веришь? Поверь хоть Поллиону1
Брат твой золотом чистым был бы счастлив
Искупить твои кражи. Он воспитан,
Он изящен и знает толк в игрушках.
Жди же ямбов моих три злейших сотни.
Не цена дорога потери малой:
Это память о друге ненаглядном.
Из холстины иберской и сетабской
Мне в подарок прислал ее Вераний
И Фабул л. Я люблю платок не меньше,
Чем Верания милого с Фабуллом.
Едва ли не в ущерб собственному достоинству Катулл поддерживает дружеские связи с патрициями Сестием и
Манлием Торкватом. Один заставляет Катулла за обедом выслушивать бездарную речь, другой — писать по
заказу стихи. И то и это для Катулла мало привлекательно. Но у Сестия (самооправдание поэта и вместе
нота комедийных плавтовских параситов!) обед так «прельстителен», «роскошен», «дорогостоящ» (XL1V, 9),
а у Манлия — столь «тяжкий случай», такое «горе» (LXVIII, 1)!
Манлий Торкват — знатный «аристократ», противник засоренности нобилитета выходцами из других сословий J6.
Катулл почти зависит от Торквата. Манлий требует от него утешения в горестях, и поэт, глубоко удрученный смертью брата, тем не менее спешит прислать ему стихи (LXVIIIJ: пусть Манлий не заподозрит Катулла в небрежении римским правовым нормативом, «обязанностью гостеприимства» (officium hospitis). Но «обязанность гостеприимства», согласно римской этике, равносильна обязанности перед родителями.
Катулл фактически сам признает свою зависимость от Манлия (LXVIII, 1—12, 149—152) «:
Шлешь ты мне это письмо, краткое, полное слез,
Пишешь, что ты, средь пенных валов потерпевши крушенье,
Смертной достигнув черты, помощи ждешь от меня,
Что на твоем одиноком, покинутом ложе Венера
Ночью забыться тебе сладостным сном не дает
И что в бессонную ночь беспокойную душу не могут
Музы тебе усладить песнями древних певцов,—
Радостно мне потому, что другом меня ты считаешь,
Если Венеры и Муз ищешь даров у меня.
Но узнай же и ты о моих злоключениях, Аллий,
И не подумай, что я гостеприимства не чту.
Вот мой подарок тебе; как сумел, его в песню облек я,
Аллий, за много услуг он воздается тебе,
Чтоб не разъела твое щербатая ржавчина имя
Нынче и завтра и впредь в многие, многие дни.»
Латинские тексты: https://www.krugosvet.ru/
Переводы и примечания из книги: Гай Валерий Катулл Веронский. Книга стихотворений. АН СССР (Литературные памятники). М., «Наука», 1986.
Перевод С. В. Шервинского. Примечания М. Л. Гаспарова.
OCR: Сергей Лебедев.http://ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1449001000
1.И. В. ШТАЛЬ ПОЭЗИЯ ГАЯ ВАЛЕРИЯ КАТУЛЛА Типология художественного мышления
и образ человека
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА» МОСКВА 1977